Мальчик из Тобольска. Повесть о детстве Д. И. Менделеева - Анатолий Нутрихин

Мальчики смотрели на всадника с любопытством. Он был рослый, с бакенбардами и усами. На боку колыхалась сабля в поблескивающих ножнах.

– Ничего странного мы не видели, – спокойно ответила Мария Дмитриевна. – Надеюсь, можно ехать?

– Следуйте, – разрешил вахмистр и козырнул.

– Извините. Служба-с…

Драгуны удалились рысью, оставив облако пыли.

– Трогай, Ларион, – распорядилась Менделеева, и бричка покатила.

Братья привстали, глядя на удалявшихся всадников. Затем возбужденно спросили:

– Кого они ищут?

– Успокойтесь. Я знаю столько же, сколько и вы.

Мать откинулась на спинку сиденья и замолчала.

Миновали ещё одну деревню. Ветер донёс от крестьянских дворов запах навоза и сена. На поле бабы жали серпами рожь, вязали снопы. Позади жниц высились золотистые копны. Поодаль виднелось гумно. Из его распахнутых дверей долетали звуки молотьбы.

За Ровдушкой потянулось редколесье, сменившееся чащей. Менделеевская бричка догнала громоздкий рыдван, который тащила четверка битюгов, запряжённых попарно цугом. На правой передней лошади ехал верхом юный форейтор, облачённый в малиновый суконный мундир с блестящими пуговицами и синие канифасовые панталоны. Рядом с возницей на козлах сидел мрачный слуга в черкеске и ружьём за плечами. К поясу был прикреплён кинжал.

Занавеска в окне кареты отодвинулась, и выглянуло лунообразное мужское лицо. Пассажир снисходительно поздоровался с Марией Дмитриевной.

Когда рыдван остался позади, Митя полюбопытствовал:

– Маменька, кому принадлежит эта колымага и кто этот толстяк?

– Сосед наш, помещик Нефёдьев Аристарх Григорьевич. Кажется, в Тобольск выбрался, – ответила мать, и по тону чувствовалось, что владелец рыдвана ей несимпатичен.

– Судя по всему, он – важный барин? – спросил Паша.

– Да, богат, а спесив ещё больше! – был ответ. – Его считают человеком ограниченным. Впрочем, обдирать своих крестьян у Нефёдьева ума хватает…

Мария Дмитриевна смолкла: позади, за поворотом дороги, раздались шум, треск упавшего дерева, крики. Грохнуло несколько выстрелов. Залилась яростным лаем собака. Мальчики встревожились. Менделеева перекрестилась и толкнула кучера:

– Вперёд! Быстрее!

Ларион взмахнул кнутом. Он и сам сообразил: что-то случилось. С четверть часа раздавался мерный стук копыт. Кони шли рысью, пока не утомились. Кучер их больше не понукал. Снова стал слышен стрекот кузнечиков.

Братья рассмеялись. Улыбалась и мать. Однако вскоре посерьёзнела и посоветовала прекратить смех.

– Вроде, были выстрелы? – прислушавшись, спросил Митя.

– Да, в лесу стреляли! – согласился брат. – Это охотники. Наверное, гончие собаки настигли волка. Как бы я хотел участвовать в облаве!

Мария Дмитриевна велела кучеру:

– Погоняй лошадей. Они отдохнули.

Бричка поехала быстрее. …А в придорожном лесу пели птицы. Глухо постукивал дятел. Юркая белка сноровисто цепляясь лапками за ствол кедра, соскользнула на землю, обняла шишку и стала лущить. Внезапно зверёк навострил уши и взметнулся на нижнюю ветку дерева. Там белка застыла на миг, вскарабкалась выше и исчезла в густой хвое.

Тревога зверька не была беспричинной. По лесной тропе прочь от большой дороги ехали верхами на лошадях-тяжеловозах, захваченных на дороге, четверо мужиков. На голове переднего белела повязка. Всадник временами хлестал упрямившегося коня хворостиной. Двигались, молча и спешно. Наконец один из конных окликнул главного:

– Передохнём, Анисим. От большака ушли…

Вожак спешился, привязал лошадь к дереву. Так же поступили и остальные. Возле тропы, на сухой прогалине, все сели, достали из торб хлеб, луковицы, вяленую рыбу. Поели, запивая водой из родничка.

– Что ж, братцы? Наказ атамана выполнили, – довольно произнёс Анисим. – Шум устроили. Деньгой и лошадьми разжились. Вот какой кошель у барина отобрал!

Он показал кожаный мешочек. Потом вздохнул:

– Зря ты, Спиря, слугу прикончил. Можно было бы выкуп взять. Душу, хотя и не православную, загубил…

– Он на меня пистолет нацелил, – оправдывался Спиридон.

– Не попал бы, – предположил один из мужиков. – Я – иное дело: не ударь, он бы меня кинжалом пропорол…

– Полно препираться: дело сделано – сказал Анисим, – отдохнём чуток и поедем.

Мужики легли в копну сена, смётанную на опушке, и уснули все, кроме вожака. А он перебирал в памяти происшедшее…

Лесовики сидели в придорожных кустах. Пропустили две крестьянские телеги. Потом показалась бричка, судя по виду, барская. В ней, кроме кучера, сидели два человека.

– Пальнём артельно иль как придётся? – спросил Спиридон.

Анисим всмотрелся:

– Погодь! Не та птица летит: это управляющая из Аремзян с сыновьями. Разве я свою благодетельницу трону? У них и денег не густо…

– Мы – не душегубы, – согласился один из лесовиков. – Грабим тех, у кого мошна туга. Да и с умом их встречать надо. Повалим вон ту сосну и на дорогу…

Бричка Менделеевых, между тем, миновала засаду. Когда она проехала, на большаке застучали топоры… Дерево упало и преградило путь подъехавшему помещичьему рыдвану. Нападавшие выстрелили и ранили телохранителя, который успел разрядить свой пистолет. Пуля задела голову Анисима.

Разбойники убили барина и сопротивлявшегося вооруженного слугу. Форейтор в суматохе убежал, за ним не гнались. Кучера стукнули по голове, и он упал в канаву. Разбойники выпрягли лошадей и уехали на них в лес.

…Вечером к околице Чукманки прибрёл нефёдьевский форейтор и, хныча, рассказал старосте о нападении. Послали за исправником, который на следующее утро приехал в деревню в сопровождении стражников. Прихватив десятских, вооружённых двумя ружьями и дубинами, и взяв с собой форейтора, исправник двинул свою рать к месту происшествия. Слуга привёл всех к поваленной сосне, где лежал опрокинутый рыдван.

– Лошадей-то злодеи увели, – вздохнул десятский. – Лихой народ!

– Кто же оставит добрых коней? – откликнулся другой. – С понятием работали…

– Полно болтать, – крикнул исправник, велев осмотреть кусты.

Стражники для храбрости пальнули в чащу из ружей, полезли в придорожный кустарник и вытащили тела барина и охранника. Кучера, живого, но неспособного идти, отправили в Тобольск.

– Осторожно везите, – напутствовал исправник. – Он свидетель!

Здравствуй, город!

Менделеевский экипаж спускается в глубокий овраг, на дне которого змеится мелкая речка. Потом медленно преодолевает подъём. Ровнее становится дорога. Бричка катит теперь мимо вырубок, домов и огородов.

Каждый раз, приближаясь к Тобольску, Митя ощущал волнение. Отчего? Всё, казалось бы, знакомо. С горы отчетливо видны исхоженные им вдоль и поперёк улицы нижнего посада. Вон белое двухэтажное здание гимназии. За ней – церковь Михаила Архангела. Поблизости от неё родной дом. Вокруг него – море обывательских строений. Среди обычных изб выделяются каменные купеческие особняки с усадьбами.

А на холме, в верхнем городе, высятся Софийско-Успенский собор, бывший дворец наместника и дворец архиепископа. За оврагом, на краю холма памятник Ермаку, созданный скульптором Александром Брюлловым.

Бричка съезжает в нижний город по изогнутому Никольскому спуску. Ещё немного – и экипаж на Большой Болотной улице. Вот и дом Менделеевых, добротный, приглядный, на высоком кирпичном фундаменте. Фронтон, ставни, наличники украшены радующей глаз резьбой. Усадьба по сибирскому обычаю отгорожена от улицы высоким забором.

…Ларион слезает с козел, открывает калитку. Войдя во двор, он вынимает засов и распахивает ворота. Бричка вкатывается внутрь. Паша и Митя оглядываются вокруг, словно впервые увидели и дом, и флигель, и конюшню с хлевом, и сад, просматривающийся в просвете между хлевом и погребом. Всё, как прежде, только чуть постарело и уменьшилось.

Совсем недавно сад – он же и огород – казался Мите бескрайним. Как вольготно было играть здесь в прятки, казаков-разбойников или индейцев… В дальнем углу сада дети строили из палок и ветвей – «вигвам». В нём обитал вождь ирокезов Орлиный Коготь. Лицо у старого воина было непроницаемое, жесты – уверенные и величественные, речь – неторопливая… Вождя обступали воины, которых изображали соседские мальчишки, размалевавшие лица охрой, в волосах – петушиные перья.

Митя, охотник-траппер, смело входил в вигвам и предлагал вождю выкурить с ним трубку мира. Орлиный Коготь соглашался или разражался гневной тирадой:

Конец ознакомительного фрагмента.